скоро её лицо оказалось на одном уровне с лицом Ивара, который снова открыл глаза. И заговорил.
— Та колба, что была у Сюзанны — я видел, ты её подобрала. Она всё еще при тебе? — спросил он.
Настасья сперва опешила, но потом, крепко держась за огражденье одной рукой, вторую сунула под ветровку и проверила карман кардигана.
— При мне. — Она даже представить не могла, зачем Ивару понадобилось это знать.
— Тогда слушай. Не пытайся меня отцепить. Я намного тяжелее тебя, и ты меня не удержишь. А если я упаду, то могу разбить себе голову. Так что лучше оставь меня так.
— Но как же?..
— Погоди, дай мне сказать. Я хочу, чтобы ты дождалась момента, когда всё со мной будет кончено. Думаю, это случится скоро: я уже не чувствую ни рук, ни ног. Не перебивай — у меня мало времени. А когда я… когда я уйду, ты должна произвести экстракцию. Я хочу, чтобы ты это сделала. Время у тебя будет: процесс можно осуществить в течение тридцати минут после смерти объекта. Я читал об этом. Засеки время по часам…
Он закашлялся, и только тут, увидев огромные кровавые пузыри у него на губах, Настасья вспомнила о том, что у Ивара еще и сломаны ребра. И всё же — признавать неизбежное она не желала.
— Нет, — она замотала головой, — я даже слышать этого не хочу. Сейчас я придумаю, как мне освободить твою левую руку. И ты ни за что не упадешь, если будешь правой рукой…
Она хотела сказать: держаться за ограду. Но, даже и без сломанных ребер, как бы он стал держаться, если руки его и вправду ничего не чувствовали? И главное: как ей было снять его с арматурного прута, на котором он висел? Чтобы отцепить Ивара, ей пришлось бы его приподнять. И не имелось даже призрачных шансов, что ей удастся это сделать.
А её названный жених между тем продолжал:
— Мне всё равно не выжить — с такой кровопотерей. Но капсула с моим экстрактом — она поможет выжить тебе. Это — твой билет в Новый Китеж. Твой дедушка хотел, чтобы я отвез тебя… — Он снова закашлялся, и кашлял целую минуту кряду; кровь двумя струйками потекла у него по подбородку.
Настасья отдала бы всё, что у неё осталось: и пустую капсулу, и даже загадочный дедушкин подарок — за возможность просто расплакаться. Если бы она могла заплакать прямо сейчас! Но — тогда бы она точно ничего не сумела разглядеть в окружавшей их с Иваром темноте, едва подсвеченной тусклыми фонарями на мосту. А она так хотела наглядеться на него! Пусть лицо его было бледным и в крови, пусть фиалковые глаза покрылись красноватыми прожилками, пусть вьющиеся волосы сбились и торчали патлами — он всё равно был самым красивым парнем на свете. Лучшим парнем на свете.
— Не умирай, Ив, — прошептала она — ненавидя себя за то, с какой жалкой, беспомощной интонацией выговорила это. — Я люблю тебя. — Никогда прежде она не говорила ему этого. — Не умирай, ладно?
Он поглядел на неё так, словно был перед ней в чем-то виноват. Потом сказал:
— Мы еще встретимся — когда-нибудь. Я тебе обещаю. Ты не веришь в реинкарнацию, а я — верю. И я к тебе вернусь. Я тоже тебя люблю. Всегда тебя любил. И всегда буду.
Настасья не сдержалась и всё-таки заплакала. А, чтобы слезы не застилали ей глаза, потянулась левой рукой — вытереть их. В тот же миг её левая нога потеряла точку опоры, и девушка не сумела сохранить равновесие — заскользила по ржавому огражденью вниз.
5
Она всё-таки не упала на асфальт. Какая-то острая кромка вспорола ей штанину джинсов и глубоко пропахала левую икру, Настасья ободрала об ограду обе ладони, но смогла извернуться и спрыгнуть на крышку пустой бочки.
— Всё хорошо, Ив! — крикнула она. — Я уже лезу обратно.
Ответа не последовало, но она тут же принялась перебирать руками по перекладинам ограды, отталкиваясь правой ногой. Левая её нога болела так, что казалось: боль ввинчивается, как штопор, прямо в мозг. И Настасья старалась не смотреть вниз — чтобы не увидеть, насколько быстро её джинсы краснеют. Однако она не сомневалась: эта травма, в сравнении с теми, какие получил Ивар, может считаться пустяшной. Да и потом, по крышке бочки больше не стучала кровавая капель. Выходило, что и её рана не так уж сильно кровоточила, и повреждение на руке Ивара закрылось само собой.
— Ив, я уже здесь!
Она попробовала улыбнуться, всматриваясь в его широко распахнутые фиалковые глаза; и ей показалось, что Ивар тоже улыбается перепачканными в крови губами. Но кровотечение из его руки и вправду прекратилось. Так что, вероятно, никакая артерия всё-таки не была повреждена.
— Ив, кровь уже не идет! — воскликнула девушка радостно. — Может быть, ты попробуешь упереться ногами в ограду, а после этого мы с тобой вместе…
Настасья осеклась на полуслове: улыбка её жениха выглядела бесчувственной, застывшей. А его глаза… Она могла бы поклясться: во взглядах чуди белоглазной, проплывавшей под мостом, и то просматривалось больше выражения, чем в теперешнем взгляде Ивара.
— Ив, что с тобой? — Настасья почему-то перешла на шепот. — Ив?..
Он ей не отвечал. И только теперь она поняла, что его чудесные глаза всё это время глядели на неё, не мигая. Рискуя снова сорваться, Настасья протянула руку и коснулась его щеки. Кожа юноши показалась ей холодной и какой-то резиновой.
Настасья переступила на шаг ближе к Ивару — и конструкция под ней, как ни странно, даже не вздрогнула. Секунду или две девушка держала руку на весу, но потом всё-таки прижала пальцы к его шее. И держала их прижатыми целую минуту. А потом, поменяв руку, снова попыталась нащупать пульс. Но биения не было. И раскрытые глаза Ивара так ни разу и не моргнули за это время.
Настасья испытала такое чувство, будто на неё свалилась громадная груда камней — каждый размером с человеческую голову. И с каждым её вдохом численность этих камней прибывала, как если бы их всё сбрасывали и сбрасывали на неё.
В этой груде имелись камни старые: воспоминанья о её маме и папе, о гимназии, в которую они с Иваром ходили и об их прежнем городе. Но такие камни составляли только нижний слой груды; они давили на Настасью, но давление это не грозило ей смертью. Иное дело — свежие камни: её дедушка, вступающий в горящую квартиру Озолсов; горящий мертвец на асфальте
